Дом 2 Новости слухи плюс самые интересные цитаты интернета

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



На шоу как-то прокололись... 335

Сообщений 921 страница 930 из 954

921

Когда мама сшила для тебя костюм зайчика, а ты хотел быть снежинкой
https://pbs.twimg.com/media/C93BduRV0AAUHnK.jpg

922

https://pbs.twimg.com/media/C926OzoW0AAA3yo.jpg

923

Т. Толстая
Про выпивку и закуску

Иллюстрация: Екатерина Матвеева
http://insider.moscow/images/9e/6/article/8k45CIfK4X.jpg
В конце девяностых мы с приятелем ходили в ресторан Дома Кино. Был какой-нибудь там холодный май, или, наоборот, жаркий июль, хотелось прогуляться по еще не разрушенной Юрьмихалычем Москве и, нагуляв аппетит, выпить и закусить в душевном месте.

Тогда во многих ресторанах было дорого и пафосно. Нельзя было, например, просто прийти и усесться за стол. Нет, это была целая процедура: официанты выступали откуда-то из лепнины и с мертвенно серьезными лицами вставали за ваш стул, ухватившись за спинку. Вы подгибали колени, и они вдвигали стул под ваш зад, всё как в лучших, пусть и мифических домах Филадельфии. Так же серьезно и мертвенно следили они за тем, как и какой вилкой вы заносите еду в рот; опустела ли ваша тарелка – тогда робот забирал ее у вас; полон ли ваш бокал – робот пополнял его.

+

Стоило достать сигарету – специальный неулыбающийся человек уже совал вам горящую зажигалку в морду, хотя каждый, кто когда-либо курил, знает, что это занятие не столько про насыщение легких никотином и смолами, сколько про ритуал, - достать, повертеть, прикусить, еще повертеть, предвкушая, понюхать свежий табак, отложить на потом, на после кофе. Засунуть за ухо, в конце концов. Погладить зажигалку. Пощелкать зажигалкой, полюбоваться пламенем, похожим на лисий хвостик. А внутри будто семечко. Наконец медленно, кайфуя, поджечь сигарету, вдохнуть дыму и выдохнуть голубое облачко. А кто умеет – выпустить колечки.

А тут так все оборачивают, словно ты не себе в удовольствие куришь, а официанту. Или заведению. Изображают Европу, как они ее понимают.

Так что мы искали кабаки простые, и, как сказано выше, душевные. Таким был ресторан при Доме Кино. Туда не всякого пускали. А нас пускали. Приятель мой имел прямое к кино отношение, многие его знали и тихо кивали издали, официантки помнили его вкусы, музыки никакой, боже упаси, не звучало, меню было богато-советское, номенклатурное, сытное.

Так, на закуску мы брали «тарталетки» - крошечные такие формочки из теста, наполненные либо говяжьим паштетом, либо сырно-чесночной смесью. Брали салат из узбекской зеленой редьки с крепко, до хруста зажаренным репчатым луком; способ приготовления такого лука много лет оставался для меня загадкой, пока я не догадалась погуглить и узнать, как это готовится. Брали салат «столичный», по старой микояновской традиции подававшийся в порционных квадратных пиалах. На кухне засел какой-то умелец, украшавший салат лепестком соленого огурца: лепесток срезался наискось, надрезался до половины и сажался на салатный холм подобно спортсмену, севшему на шпагат. Брали вареное яйцо, фаршированное грибами. Боком вилки счищали лишний майонез – залито было щедро. Потом – борщ, по-настоящему алый, с рыжим отливом, с кляксой сметаны. Потом – о нет, на потом никогда уже сил не хватало, но понятно было, что бывает потом: мимо нас проносили блюда, от которых веяло ветром купатным, котлетным, шашлычным.

Пили водку. Были мы тогда еще относительно молодыми и почти совсем здоровыми, водка нам была нипочем, и мы выпивали и обедали, и расходились по домам такими же свежими, трезвыми и прямоходящими, какими и пришли.

Рамы на окнах были основательные, деревянные, окна приоткрыты, лето задувало в них теплым ветром, гоняло тополиный пух. На стене висело и ветшало художественное, прости господи, панно во вкусе первой, еще хрущевской оттепели, на окнах – блестящий синтетический тюль; иногда за дальними столами истуканами сидели легенды советского кино, постаревшие, выпавшие из истории, уже ненужные, но бессмертно прекрасные. Последний советский остров таял, таял и все никак не мог растаять; время обтекало его.

Когда бы мы ни забрели в этот ностальгический заповедник, согреться, или, наоборот, остыть, за одним из столов всегда пил, жевал и шумел румяный коренастый парниша лет пятидесяти, которого я здесь назову Николаем Николаевичем, хотя он совершенно не Николай и абсолютно не Николаевич. Между собой мы звали его Николаша. К кино он отношения не имел, но у него были связи, и мы примерно представляли, какие. Он был профессором каких-то редких, несусветных, никому после 1991 года не нужных гуманитарных наук, но совершенно не унывал и в новой действительности: окруженный клевретами, подпевалами, сикофантами и собутыльниками, он со вкусом обсасывал косточку, хрупал редисочкой, загружал в себя розовую гурийскую капусту.

«О!» - крикнул он в первый же раз, что увидел нас, и, проворно выбравшись из-за стола, пошел на нас с расставленными руками. – «И кого же я вижу?!» Надо ли говорить, что знакомы мы не были, хотя и мы знали, кто он, и он – кто мы. Москва, она маленькая.

Мы не дали себя обнять, но минуты две он у нас украл. «Шашлычки тут сегодня – ммм! Советую! Поверьте мне, я зря не посоветую!» Собутыльники его, угрюмо повернув головы, смотрели на нас без любви и улыбок.

«А! Вот они!» - крикнул он и во второй раз, когда мы осматривались, где лучше сесть. И вновь, бросив крахмальную салфетку, раздвинув собутыльников, поспешил к нам, лучась и румянясь. Нет ничего гаже, когда лучится и румянится манипулянт-прилипала, вторгаясь в ваше личное пространство, топча ваше кружевное, лирическое настроение, прерывая ваш тонкий диалог об Эросе и Танатосе: «К нам за стол милости прошу! Котлетки! А уж грибки!..»

В следующий раз он, на правах уже близкого, уже нагадившего в нашем частном пространстве человека рванулся к нам, тряся какой-то рукописью: «Элеонора – мощнейший драматург, была замужем за Таким-то, мой близкий друг… Смелые эротические образы, топчет традицию, как петух наседку… Экспериментальное письмо… Почитайте, скажете, где лучше печатать; кто же как не вы…» Был отвергнут, - не мешайте нам, пожалуйста, – но ничуть не обиделся, отбежал по своей паутине назад, в угол и, вероятно, продолжил засаду.

«Хаааа! Вот и вы!», «Ну где же вы были!», «Кого вижу!», «Какие люди в Голливуде!» - Николаша кидался к нам каждый, каждый раз, когда мы приходили в любимый Дом Кино. «Кажется, сегодня, наконец, спокойно…» - не успевал произнести мой спутник, как над его плечом нависали румянец, лысина и внимательные, что-то вычисляющие глазки, утопленные в лже-либеральных, сконструированных морщинах. «Дайте нам спокойно посидеть!» «Мы хотим побыть вдвоём!» - мы еще словно бы и оправдывались, что особенно бесило.

Один раз – только один – Николаши в ресторане не было. Но мы полтора часа просидели на нервах, дергаясь, оглядываясь, ежеминутно ожидая атаки, готовые крикнуть, отбиться, защититься, нахамить, прогнать. Так дальше жить было невозможно. Кто-то похвалил нам кафе «Чемпион» - кавказская кухня, дешево, обшарпанно, грязно, без претензий. Люля-кебаб, дюшбара, рулетики из баклажан, чай с чабрецом. Но какие! Непревзойденные! Там даже правительство обедает – конечно, переодевшись, наклеив усы и с охраной. И идти пешком от дома – метров пятьсот. И мы с облегчением переместились в «Чемпион».

Там было всё как обещали – по-хорошему непрезентабельно. Только мы уютно уселись за облюбованный столик у окошка, у чудовищных атласных, синих занавесок, только раскрыли, предвкушая, клеенчатое меню, как мой приятель простонал: «Жопа!» - «?» - «Он тут». И в тот же миг с радостным воплем единым прыжком взметнулся и обрушился на нас Николаша: «Вот вы где! А почему же вы не едите в моем ресторане? Сейчас же идите в мой ресторан! Прекрасные блюда… жиго ягненка… гратен дофинуа…» - и он стал совать нам карточки другого ресторана, к которому он, действительно, имел какое-то акционерное отношение – безобразного ресторана, надо сказать.

Мы страшно, отчаянно закричали; обернулась вся чахлая свадьба, пировавшая у противоположной стены; тревожно выглянули из кухни мальчики-повара: не режут ли кого вне очереди? Николашу отбросило взрывной волной нашего двойного крика назад, на его штатное место, где его тупо и неулыбчиво ожидали переместившиеся вместе с ним собутыльники. На лице его было легкое недоумение. Почему мы не хотим братания и объятий?

Между тем, уже наступили и покатились вдаль двухтысячные, ресторанный бизнес зашевелился и расцвел, много открылось новых интересных мест, где было вкусно и красиво, и мы переместились в эти другие интересные места. Там иногда стреляли, было немножко тревожно, но зато уютно. И там не было риска нарваться на Николашу. Но часто в Москве были пробки, и никуда не доедешь, и тогда мы пешком шли в «Чемпион».

«Чемпион» состоял из двух шатких домиков, соединенных сенями: сакля и веранда. Оба домика помещались под сенью кроны огромного дерева, и пробираться вдоль стены нужно было осторожно, чтобы не споткнуться о корни. Такой маленький деревенский кусочек посреди ослепительно разрушенной и ослепительно отремонтированной лужковской Москвы. Пять скрипучих ступенек вверх, все кривое, сельское, домашнее. На «веранде» висел телевизор с вечным хоккеем. Вечером, когда темнело, мы подкрадывались к кабаку и смотрели в освещенные окна. Тут ли он? - Тут. Николаша всегда сидел у окна сакли. На цыпочках, чтобы не спугнуть, пригнувшись, мы пробирались мимо окна на веранду. Шли годы.

Вначале он выпивал и хохотал, и взмахом руки заказывал еще люля, и кинзу, и крепкие азербайджанские огурчики в компании приживалов и собутыльников, потом спутников его становилось все меньше, меньше, меньше, а смех как-то стихал. Вот настали годы, когда он сидел один, и скорее пил, чем ел, и уже не смеялся, а просто смотрел, ссутулившись, перед собой. Почувствовав наши взгляды через стекло, он поворачивал голову и смотрел в осеннюю темноту, но ничего, наверно, не видел, кроме своего отражения. Лицо у него было грустное, словно все его забыли и бросили, да так оно, наверно, и было. Ни женщины рядом, ни друга. Хотелось даже зайти, подсесть к нему и спросить: ну как ты вообще, Николай Николаевич? Как там твой неуютный, никем не любимый ресторан, как твоя давно забытая профессорская, никому уже не нужная ученость? Чокнемся, может? Выпьем за что-нибудь хорошее? Но это было бы безумием. Мы же не были с ним знакомы.

Наконец, настало время, когда Николаша сделался совершенно для нас безопасным. Он уже не ел, и даже не сидел, а спал, положив голову на стол, среди не унесенных тарелок, недопитых стаканов и обкусанного лаваша. Лицо его, как это бывает с опухшими пьяницами, стало беспомощным, детским, трехлетним, словно бы он снова в белой кроватке, и мама сейчас подойдет и укроет. А потом он умер.

Там, где был «Чемпион», сейчас маленькое пустое место. Аптека, лавочка «Цветы», а потом сразу обрыв и пустота. И дерева больше нет. Если не знать – не догадаешься, что тут было. Правда, на торцовой стене дома словно бы абрис былой пристройки, силуэт, оставшийся после ампутации. И на земле зачем-то лежит плита, крашенная коричневой краской - ступенька? приступка? могильный камень? Я не люблю там ходить.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Жизнь занесла меня недавно в самое неподходящее для меня место – в Рюмочную в Зюзино. Мне не нравятся рюмочные, мне нравится, когда зал проветренный, скатерть белая, музыка – еле слышный Гендель, свет приглушенный, но не тусклый, еда вкусная, а чтобы она была еще вкусней, интересно бывает спросить хорошо очищенной водки или красного вина. Правильно выбранный алкоголь освещает еду изнутри, проявляет в ней внутренний смысл, оттеняет его и подчеркивает. Да, я консерватор, интроверт и разборчивый социопат.

А в рюмочную, наоборот, приходят грубо выпить, захорошеть, затуманиться, осоловеть, а еда здесь - только для того, чтобы не сразу упасть, как-то продержаться, цепляясь за стенку, затормозить процесс опьянения. Закусь тут не обязана быть вкусной, но должна быть правильно подобранной: горячая, соленая, острая, либо бесконечно родная, - нашарил тапки, выпал на кухню, шатаясь, в синей растянутой майке – и припал к сосискам с пюре. Вот такая. И есть люди, - все мы таких знаем, – которым просто необходимо каждые несколько часов принять «на грудь». В Питере даже есть такой магазин бухла – «На грудь!» В Питере понимают. В Питере пить. Иногда я сочувствую.

Зюзинская Рюмочная – кабак, расположенный в помещении бывшего винного магазина - модный, востребованный и, кажется, успешный проект. Хочется думать, что выбор места не случаен и обусловлен перекличкой с глаголом назюзюкаться. В Питере пить, а в Зюзино что же еще? Что еще предполагается делать в Зюзино? Да и наука сообщает нам, что «в значении ”мертвецки пьяный человек” слово зюзя встречается в вятских, заонежских, каргопольских, костромских, новгородских, ростовских, рязанских, рыбинских, пермских, пошехонских, тамбовских, шуйских, тверских, терских и кубанских, щигровских и ярославских говорах», - о Русь моя, жена моя, до боли нам ясен долгий путь. «Пьян, как зюзька полосатая». «Денег, как у зюзи грязи». «Пиво-то он зюзить любит». «Вызюзлил полведра». Впрочем, мы тут не одиноки, в украинском и в белорусском тоже есть выражения «як зюзя», «упився як зюзь», - не воротим нос, братья! не проходим, а подходим. Славянский мир един, вон даже у болгар нечто похожее слабенько теплится.

Зал набит битком. В торце зала – «музыка»: бодрые дьяволы бьют в какие-то барабаны, скрежещут, терзая мои уши. Молодежь в восторге. Вечерами тут проходят концерты, тогда вход платный. Ценник разный, но ведь и люди выступают разные: есть «Аукцыон» с божественным Лёней Федоровым, так и цена будет 3000 рублей; есть и трешак - самодовольный Михаил Елизаров, которого поклонники одобряют так: «Вот же какой талант! Хоть голос омерзительный пиздец, но энергетика совершенно сумашеччая, чумовая, харизма просто зашкаливает!» Всюду жизнь, помним мы; буквально всюду жизнь. Но мы не осуждать пришли, а изучать, и наше орудие – не плети и не каленое железо, но микроскоп и пробирные стекла. Мы не в Версале, усмирим гордыню. Владелец заведения, с которым мы посидели в уголку на неудобных табуретках, рассказал, пытаясь перекричать адский грохот, что он тут вырос, родные всё места, и синяки родные и понятные, – «район сложный, сложный район».

Политика такая: дать возможность мужикам цивилизованно нализаться, но! до неких пределов, а что это за пределы, где они – бог весть, район сложный, и душа человека – потёмки. Но задумано, чтобы всё было по-человечески, по-людски: сядь да выпей, тут недорого, а если сунется мужик со своей бутылкой (тут ведь тепло и хлебушек с селедкой), - если со своим пузырем попытается мужичок втихаря протиснуться, то буфетчице велено кричать на него, гнать, шугать, выпроваживать, огреть его по спине полотенцем: последний раз ты тут! вдругорядь не пущу! ишь!.. Мужик, предположительно, усваивает правила, не хочет полотенцем по спине, хочет посидеть культурно, сообразно с достатком: водка, первак, чача, самогон, полугар, - по ценовой возрастающей. Пиво. К пиву чебурек. Рыбка к пиву: сом, щука, желтый полосатик.

Выпивка тут умеренно дешевая – водка, начиная от 65 рублей за рюмку в 50 грамм; дешевле только на лавочке в парке. 65 рублей – это водка без названия (для тех, кто выше этих тонкостей), но есть и «Зеленая марка» – 75 рублей, и «Беленькая» - 85, и даже малоосмысленная «Финляндия» - 150, - это если кто хочет ощутить себя нашим западным соседом, белобрысым, молчаливым, депрессивным, начинающим пить в пятницу вечером и в воскресенье уже заканчивающим, потому что завтра – на работу. На работу! Как дети, ей-богу.

Цены на закусь тоже детские: бутерброд с салом – 40 рубчиков, со шпротами – 30. С селедкой – 50. Пельмени – 85 рублей порция, за эти деньги в городе можно съесть разве что одну хинкалину. Сосиска в тесте – 45 рублей. Почему не стоит длинная очередь, заворачивающая за угол, я не понимаю. А вот пирожковый тест рюмочная не проходит; если пирожок называется «с луком и яйцом», то – подсказываю - надо класть в него лук и яйцо. Но свежие, 35 рублей, что я, в самом деле, придираюсь. Заведение решительно не для гурманов, но никто и не обещал. Вечером наценка 20 процентов, ведь культура же.

Так – по замыслу - обучается, строится, цивилизуется русский пьяница; да, тут Зюзино, но Зюзино продвинутое. Мезозой отступает, встает заря голоцена. Да и такой, моя Россия, ты всех краев дороже мне.

Люди – новое поколение - хвалят и замысел и дизайн, людям – новому поколению - кажется, что тут атмосфера воссоздана «как в совке»: какие-то ящики, поддоны, с потолка в качестве светильников свисают граненые стаканы. Нет, друзья, совок – это не так. Совок – это когда пиво кончилось, кильку не подвезли, а сосиску разогревают повторно. Не дай вам бог.

Вот так жизнь идет себе куда-то туда, в неизвестном направлении, и разрушена Москва, и снесли всю старину, и нет тех мест, где мы были счастливы, и нет Николаши, и уже никто больше не кинется к тебе с ненужными, непрошеными, необъяснимыми объятиями.

«Выключая электрический свет, он продолжал разговор с самим собой. Главное, конечно, свет, но нужно, чтобы и чисто было и опрятно. Музыка ни к чему. Конечно, музыка ни к чему. У стойки бара с достоинством не постоишь, а в такое время больше пойти некуда. А чего ему бояться? Да не в страхе дело, не в боязни! Ничто — и оно ему так знакомо. Все — ничто, да и сам человек ничто. Вот в чем дело, и ничего, кроме света не надо, да еще чистоты и порядка. Некоторые живут и никогда этого не чувствуют, а он-то знает, что все это ничто и снова ничто, ничто и снова ничто. Отче ничто, да святится ничто твое, да приидет ничто твое, да будет ничто твое, яко в ничто и в ничто. Nada y pues nada.»

Э.Хемингуэй. «Там, где чисто, светло».

924

Всем привет!
С прошедшими праздникми!
Оленька, с днём рождения! Всего тебе самого лучшего, счастья, здоровья! :love:

925

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

926

Про Владика интересно, посмотрю потом, что пропустила.

927

Лариса! Боже ты мой!
Поправляйся!!!!!

http://f3.mylove.ru/t_3rBmmAT6xa04BAi.jpg

928

Ох, Лариса! да что ж такое :huh:
Скорейшего тебе восстановления!!!!!!!
Выздоравливай, чтобы все скорей наладилось!

http://sd.uploads.ru/3gIno.jpg

929

Да, действительно, год как-то нехорошо начался... Кругом подтверждения этому.  :suspicious: Всем - терпения и скорейшего выздоровления.  :flag: (Мы с Тигрой переболели гриппом - тоже внесли свой "вклад", хотелось бы надеяться, что этим отделаемся  :confused: ).
---------------------------------------
На самом деле я сейчас тоже болею - простыла, сопли и т.д. Спала с открытым окном и на сквозняке (привычка такая), ночью был дождь и сильный ветер. И вот результат. Но такая болезнь не в счет - не считается серьезной. Не сплю, хотя в сон клонит, потому что опять варю большую бадейку варенья - когда еще сварится, на медленном огне.  :canthearyou:

930

Отличный кадр, если бы не тот факт, что одной рукой он гладит кота, а второй делает фото.
https://pbs.twimg.com/media/C-B9l84XkAAUJ-t.jpg